November 7th, 2014

bw ny

музыка вод

Когда-то в школе, прочитав Саган, я узнала о существовании композитора Брамса. разумеется, он навсегда ассоциируется у меня (как и миллионов людей) с известным названием. Когда я услышала его впервые (осознавая, что это Брамс), сказать невозможно. Когда-то. Теперь я посмотрела фильм, и эта музыка опять у меня прочно связывается с глазами Ингрид Бергман и Энтони Перкинса. И я стала искать какую-нибудь запись, чтобы переслушивать. Сначала открыла запись запись Герберта фон Караяна -- ну всё-таки такое имя. Вот она:


Ну это такое классическое звучание. Как если бы вам надо было узнать, как вообще звучит третья симфония Брамса. Или если надо дать послушать ребёнку, которого знакомишь с шедеврами мировой классической музыки. Т.е. музыка как таковая. Её легко можно вставлять в фильм, слушать в машине или во время работы на компьютере (и это не будет принижением, это как раз будет создавать нужную атмосферу ежедневной красоты). В общем, чтобы ознакомиться с мелодией впервые ("Напомни мне, как звучит самая известная часть третьей симфонии Брамса?" -- "Да вот же, послушай."), я бы рекомендовала запись Г.фон Караяна. Ровный образцово застывший лёд озера, по которому катиться на коньках, любуясь красотой дремлющей воды , отделённой от тебя прочным стеклом, на котором ты можешь оставить собственные следы.

Но потом я открыла запись Е.Мравинского (о котором восторженно писал Олег Борисов, безмерно мною уважаемый). Вот и она:


Мравинский дирижировал очень вовлечённо, через себя пропуская музыку, не только воссоздавая замысел композитора, но и становясь её соавтором, выписывая все повороты фраз очень лично, это слышно. В его записях всегда есть он, его чувства. Так и с Брамсом. Это, мне кажется, очень такое русское прочтение и исполнение. Там такие тонкие переливы эмоции, на самой-самой поверхности музыки, когда уже на глади воды начинается какая-то жизнь: водомерки, пыльца, рябь, круги от упавшей травинки, вдруг вынырнувшие губы рыбы -- и спрятавшиеся опять в глубину... и остаётся только домысливать, какие же тайны хранит в себе пучина, когда столько всего случается уже здесь, при первом же прикосновении. Нет ни одной незначительной, переходной детали между фразами, между инструментами -- всё очень значимо, всё играет на всю музыку, и всё очень тонко, как-то незаметно легко, но чертовски трагично. Короче, по-русски, в самом лучшем значении этого слова. У Мравинского Брамс звучит так, как нужно было бы для того, чтобы описать какую-то историю, что-то рассказать о чём-то ещё. Это музыка повествующая, не констатирующая (как у Караяна). И я бы долго ещё слушала именно эту запись, елси бы не то, что дальше.

А вот дальше я открыла запись Евгения Светланова.


И вот тут-то мне, ребята, вынули душу. Вот тут-то я оказалась на глубине той воды, во всех её течениях сразу, с мерцанием неспокойной поверхности над головой, но как же далеко была та мравинская поверхность. Я с первых же тактов почти перестала дышать, потому что все прежние истории и описания забылись. Это была музыка сама по себе. Музыка существующая. Вне каких-то ассоциаций, чьих-то слов о ней и вне её ради чьих-то слов. Это такая широкая полноводная река, живущая собственной жизнью и берущая в себя любое, что коснётся её: ветку, льдину, человека, отражение неба -- и всё отныне становится телом реки, её сильными руками, несущими куда-то, неважно куда, всю жизнь, весь харктер, всякую мысль, которая отныне лишь мысль об этой и никакой другой реке. Тебя нет в этой музыке. Но ты есть музыка. Такая известная мелодия стала такой значительной, и я совсем не могу переслушивать её у Светланова, потому что для этого надо отключить в себе абсолютно всё и потом долго ещё не включать. Для меня это лучшая из интерпретаций. Найдите и вы свою.